![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif)
villlkavilllkavilllkaКогда его разбудили, он мог только мычать утробно, с силой – до красноты – тереть лоб и мучительно разлеплять веки, будто склеенные накрепко. Глаза – вдруг – оказались удивительно чистыми, без капли алкогольной мути. Васильково-голубыми.
Автобус был полон и грязен. Такими грязными могут быть только венские автобусы на окраинах города в зените лета, ближе к вечеру: каменные уже булочки от гамбургеров с нечеловеческой силой впрессованы между потрепанными сиденьями, черно-паточные реки на полу, куда мухой прилипаешь – не сдвинуться, разрисованные оранжевые когда-то спинки кресел («иностранцы – вон!», «Сербия – жива!», «Эли – грязная шлюха», «Даниель, я тебя люблю», «Рапид» – чемпион!») и ворох скомканных сегодняшних газет у заляпанного окошка. Кто-то ехал до огромной, оседлавшей холм больницы, кто-то – до похожей на трамплин для горнолыжников торговой улицы.
Куда ехал он – было непонятно. Потому что он спал – упав ничком на два сиденья. Вновь зашедшие брезгливо обходили его – «пьяный!» – садились подальше, отворачивались с лицами, по которым можно было читать разноязыкое о презрении и превосходстве. Он не был для них – да и для меня – молодым, мускулистым, нам было неважно, какого цвета у него глаза и о чем он думал сегодня утром. Он был просто пьяным. Может быть даже – алкашом.
( Read more... )villlkavilllkavilllkavilllkaБуду говорить долго и сумбурно – «музыкой навеяло», то есть дискуссией со случаем Зарубиных. Про сам случай не буду – и так уже много всего сказано и написано. Расскажу лучше о нелегалах в Австрии (подозреваю, их положение в других европейских странах мало чем отличается от австрийского) – их жизнь я знаю очень хорошо и знакома со многими. Так уж получилось.
До того, как я познакомилась с настоящими нелегалами, само слово было почти ругательным – в основном благодаря масс-медиа. Тетки эти – русские и украинские – и на самом деле выглядели страшновато. Кто-то без зуба – какие тут пломбы и коронки, страховки-то нет и не будет, кто-то, по лицу видно, болен – лечатся всегда сами, к врачам идут только если совсем уже умирают, иначе нелегальность вскроется в два счета. Только Леся – дома закончила филологию, писала диплом по футуристам и от безысходности приехала на заработки, мыть унитазы и отскребать ванные клиентов от грязи и слизи – выглядела неплохо, но за три года знакомства и она постарела сильно, руки покрылись морщинами и язвами от «химии», которой она мыла эти самые чужие унитазы. И все они оказались намного моложе, чем я думала. На тяжелой работе, в постоянном стрессе вообще быстро стареют. Не думаю, что рабы в каменоломнях или на плантациях выглядели лучше российских или украинских нелегалов за границей.
Почти у все дома – дети. Оставленные на бабушек и теть. По доверенности, опекунству – как кто устроился. «Я все глаза выплакала тут, иногда ночи не сплю, думаю про них и про то, какая же я мать», - говорит Люся-парикмахерша, она с утра до вечера ездит из конца в конец Вены, стрижет на дому за 5 евро, до постели добирается поздно ночью, потому что берет заказы в любое время: «Пока я тут деньги зарабатываю, дети становятся чужими. А что мне делать, скажи? Там зарплаты такие, что детей не поднимешь». До Австрии Люся работала в Португалии, но быстро сбежала оттуда, там нелегалу труднее.
Перевозят нелегалов в Австрию свои же – соотечественники, которые неплохо и легально тут устроились. Галю, Лесю и прочих перевезла некая Женя. За деньги, разумеется. Гале пришлось продать свиней, чтобы оплатить женины услуги. На поездку Лесе скидывалась вся родня. По приезде «торговка людьми» - так на языке местного закона называется сердобольная Женя – заселила вновь прибывших нелегалов в снятую ею квартиру в почти выселенном доме. По 20 человек в комнате, где потолок сыпется на голову, туалет – в коридоре, один на несколько квартир, а душевая кабина – в кухне. За квартиру, разумеется, надо было платить – минимум по 250 евро с носа. Первые зарплаты – несколько месяцев – Женя безжалостно отбирала, за трудоустройство. Трудоустраивала в рестораны, булочные, на заводы – в основном убираться, на самую черную работу. За 2 евро в час. А они сидели тихонько – знали, если начнут сопротивляться, Женя настучит на них в полицию. Так в конце-концов и получилось – она просто перестала платить за съемную квартиру, не забывая брать с нелегалов квартплату и однажды в доме появились полицейские. Кто оказался дома – тех забрали в тюрьму. На депортацию. А те, кому повезло, бросили все, что оставили в квартире – ее опечатали, не войдешь – и постарались начать новую жизнь. Совершенно с нуля.
villlkavilllkavilllkavilllkaГорячая вода в Австрии стоит денег. Больших. Поэтому Австриец старается помыться побыстрее. Вы, говорит он, просто не можете прочувствовать всю дороговизну нашей воды, потому что ваша – даром. Дикие вы люди. Но и до вас дойдет цивилизация – и вот тогда вы узнаете настоящую цену капле воды.
Чтобы экономика была еще больше экономной, он разработал собственную систему помывки: сначала вода включается, потом быстренько выключается – в это время Австриец намыливается и моет голову шампунем, и только уладив все это, включает воду снова. Минут на пять – как раз чтоб смыть пену.
Поездки в Россию и столкновения с русскими превращаются из-за этого в один большой культурный шок. Однажды мы поселили Австрийца у тети Тани – больше было некуда. Тетя Таня весело – она всегда веселилась – выдала ему полотенце и проводила в ванную, на инструктаж. Спустя минут пять подошла ко мне. Серьезная – постояла под дверью ванной. Скажи Австрийцу скорее, что у нас можно лить воду, попросила она – он там, кажется, с перерывами моется.
Расслабься, сказала я Австрийцу после, тут можно не экономить на горячей воде.
Нет, - сказал он, - это неразумно.
*
К счастью Австриец подходит рационально. Так как его нельзя купить килограммами, заказать в интернете или приобрести любым другим известным и проверенным способом, он ищет к нему инструкцию.
В Австрии ко всему прикладывается инструкция. Даже к цветку в горшке – вас заботливо предупредят, что он не предназначен для употребления в пищу.
Инструкции – к большому счастью – бывают и в виде газетных статей и книг. Каждую статью Австриец внимательно читает, подчеркивает карандашом важные места и подшивает в папочку с надписью «Счастье». Там лежат уже рецепты салатов, которые должны помочь почувствовать себя счастливым, советы врачей – слушайте музыку, разговаривайте по душам с друзьями, покатайтесь на велосипеде – а также важные цитаты. Австриец перечитывает все свое богатство и очень старается почувствовать себя счастливым.
Перед сном он обязательно читает книги. В их названиях счастье тщательно препарируют: «10 практических шагов к счастью», «Не бойтесь быть счастливым», «Маленький путеводитель по счастью», «Пособие по тренировке счастья». В австрийском книжном магазине счастью посвящены целые полки.
Я понял, что к этому нельзя относится легкомысленно, задумчиво говорит Австриец, над счастьем нужно работать.
Если я влезаю в разговор со своими банальностями, вроде «счастье – это когда тебя понимают», он отмахивается: все не так просто. Главное – найти хорошую инструкцию.
villlkavilllkaОн оказался у самого дальнего алтаря – вездесущий Марко Поло – сладкий запах курительных палочек стал таким плотным, что через него приходилось продираться. Весь золотой, в позе лотоса – руки по-неевропейски покойно лежат на коленях – голова в черных кудельках и кудельками же аккуратная бородка (итальянская, почему-то подумалось сразу). Его сразу видно в ряду восемнадцати святых Китая – в сумрачном храме Тин Хау, богини-покровительницы моряков, самом любимом храме Макао.
Он тоже не мог противостоять ни душной красоте этих мест, ни спокойствию – вот поэтому-то он и сидит в позе лотоса среди китайских святых, перешедший в буддизм венецианец.
Храм погребальный: в душном дыме благовоний – огромные залы, снизу доверху облицованные мраморными табличками с маленькими фотографиями и выбитыми иероглифами-именами. В вазах громоздятся апельсины, гигантские грейпфруты и отборные яблоки – умершим и богам. Здесь не жутко, как на европейском или русском кладбище – а просто спокойно. В огромном саду за храмом хитро улыбается огромный каменный Будда, прыгают по деревьям мангусты, извиваются причудливо в сумерках стволы бонзаев, демонстрируя чудеса выживания и стойкости, из храмовых построек, карабкающихся на холм, доносится низкое, похожее на густой звук гонга, пение – там тоже бесконечные залы, облицованные погребальными табличками, полы их покрыты золой от поминальных записок, по которой идешь словно по вечности.
villlkaВернулась. Неделями старалась привыкнуть к повседневности, которая оказалась вдруг мала, как старое пальто – временами казалось, что нужно его выкинуть к чертовой бабушке и начать новую жизнь. Выпала из жжизни совсем – и не поздравила с днем рождения kirrr
rassty – с наступающим.
villlkavilllkaпо заказу annaanton
Девица Драшкович завела собаку. До этого дня из соседней квартиры доносился лишь кашель, цоканье каблуков по паркету да сладострастные стоны – предаваться любовным утехам сподручнее всего было, видно, прямо на коврике в прихожей. А тут вдруг покряхтывания сменились щенячьим повизгиванием и долгим воем – ночами, когда хозяйка уходила, густо накрасив и без того похожее на пережаренный тост лицо. Устраивать личную жизнь.
То ли девице Драшкович надоел калейдоскоп ухажеров – по принципу «мужчины приходят и уходят, а псу уйти некуда». То ли она заразилась типично венской любовью к животным – их тут предпочитают детям (нелегалка-уборщица-Галя, увидев у очередной пары австрийцев двух кошек и трех собак, не удержалась: «Что ж ребенка не завели?» Хозяйка дома, который Галя убирала, густо покраснела и слилась цветом лица с выложенной кирпичом лестницей – проектом нанятого задорого архитектора) и яростнее защищают, чем детей.
Короче, факт оставался фактом – собака имела место быть. Она лаяла, выла и ее – кудрявого, сливочного спаниеля – выгуливала девица Драшкович прямо на асфальте, ковыляя потом на высоченных каблуках вверх по родимой улице.
Венские собаки – настоящие декаденты. Они умудряются отправлять нужду где угодно и когда угодно, они живут в вымышленном мире – асфальт принимают за траву, тротуар – за лесную тропу. Впрочем, как и их хозяева.
( Read more... )villlkaПочему-то город, из которого уезжаешь на закате, кажется особенно уютным – словно оставляешь в нем все блага мира. Отъезжающие поезда пахнут дымом и остро – колбасой, каким-то сиротством и временностью переправы.
С утра уже чувствовалась Италия – пальмами, стрельчатыми мостами, краснокирпичными стенами домов, ставнями и цветущими абрикосовыми деревьями. В Тревизо в поезд забрались шумные и до обморока элегантные итальянцы (шелковые шейные платочки, строгие линии пальто, «грациа, грациа, синьора!»), запел в соседнем купе тенор.
Венеция оказывается неожиданно маленькой: и площадь Святого Марка, и Дворец Дожей – все какое-то игрушечное, ненастоящее. И только объектив фотоаппарата выхватывает привычные – по открыткам – масштабы. Удивительно фотогеничный город – даже голуби тут готовятся позировать. Огромная чайка у подножия колокольни поворачивается то так, то эдак – ждет, пока ее щелкнут и только тогда поднимается в воздух.
Город – модель для обложки журнала, город – поза. Город – застывший отпечаток барокко – вычурного, венецианского, воровато ухватившего и присвоившего византийские мотивы. Ночами из переулков возникает силуэт в плаще, черно-белая маска ларвы – души умершего – угадывается за углом. Мертвые наполняют город даже во время самого веселья – карнавала, возглавляемые Доктором Чумой в развевающемся балахоне (руки в перчатках, закутаться поплотнее, чтоб не прикоснуться к больному), они глядят пустыми глазницами с лотков пакистанцев и из витрин ухоженных магазинчиков. Темные улицы заглатывают путников, зазевавшихся в призрачных венецианских декорациях.
Венеция тогда, кажется, отразилась не в стихах Бродского. А в блоковском «Ночь, улица, фонарь, аптека». Пляски смерти, облупившиеся стены – и венецианцы за решетчатым окном. Они смотрят на улицу, на каналы с какой-то глубокой, сосущей, вселенской тоской. Встретившись глазами с тремя из них, никогда этого взгляда не забудешь. Венецианский взгляд. «Все будет так. Исхода нет.» Молодежь уезжает из Венеции, оставляя позади туристов да стариков, с тоской стоящих у старинных окон.
*
Утро начинается грохотом тележек по каменным плитам улиц – разгружают гондолы за театром Малибран, подвозят коробками провизию в рестораны отелей, везут на рынок пучки салата, редис и первую клубнику, убирают от подъездов вчерашний мусор. Лениво поднимаются решетки-забрала, отделяющие витрины от улиц. На каждом углу варят кофе, улицы заполняет запах сдобы и шоколада. У моста Риальто уже толчея – итальянская свадьба, заспанные туристы, торговцы с соседнего рынка, запах свежей рыбы, весенних цветов, базилика и розмарина смешивается в крепкую настойку Венеции.
На Страда Нуова – и дальше, к вокзалу Санта Лючия – растянулась группа старушек в огромных красных шляпах, фиолетовых балахонах. На шляпах – нелепые фиолетовые перья, банты, фиолетово-красные значки. Они словно приехали на венецианский карнавал, да перепутали время. Богатые бездельницы, члены «Общества красной шляпы» - они хохочут, выбирают кафе с густо-фиолетовыми скатертями, растекаются к остановке вапоретто, исчезают в узких венецианских улочках, которым все нипочем.
Набережная Неисцелимых пугает домом для больных сифилисом (туда, наверное, могла поместиться вся тогдашняя Венеция – да?), распахивается простором канала, удивляет сходством с Петербургом, которого, впрочем, ждешь. И понимаешь, что Венеция до сих пор – один большой Дом Неисцелимых. Дух венецианских купцов поднимается испарениями каналов, завладевает теми, кто решился осесть тут. Даже если у них смугло-оливковая кожа и предки с Востока – они все равно становятся ими, современными венецианскими купцами. Принудительные чаевые, деньги, деньги – за бумажные салфетки, за ласковый взгляд официанта, за место с видом на море вместо облупившейся от влажности стены соседнего дома.
Про Венецию хочется написать что-то особенное – о свечении византийских мозаик под куполом собора Святого Марка, о надписях в приделах, которые можешь читать просто так, оттого, что это тоже как бы твое, об утреннем солнце и жидком золоте – в него превращается море и воздух. Но не пишется - все заглушает чуть слышный плеск "Марцемино", густого, как оливковое масло. Неуловимая магия Италии, и поезд - по иронии судьбы названный "Дон Джованни", тянется к австрийскому Зальцбургу по ночной Австрии. По вековому маршруту, неизвестному почти никому из неспящих паломников-путешественников.
villlkavilllkaЗамок построили в жерле потухшего вулкана – может в этом-то все и дело?
Что за волшебство ей помогало – никто не знал. Только в феврале – за окном намело снегу, не увидать дороги – под ее руками зацветали гиацинты и тюльпаны. И когда печь топили жарче, запах, тревожа весной, заползал даже в дальние комнаты замка. Сама она говорила, что госпожа Галлер – сварливая Лизка, как ее называли за глаза, хозяйка Ригерсбурга – заказывает ей диковинные луковицы в Голландии.
Луковицы-луковицами, но ведь без помощи дьявола тут не обошлось, правда ведь?
Нежный изгиб шеи, огромные глаза – красавица. Она знала, что у новорожденных и умирающих будто кто-то стирает с ладони линии, в замысловатых узорах которых – вся жизнь и судьба. А если идет беда, то руки ее вдруг терпко пахли вчерашним луком.Поэтому когда однажды весенним вечером от лукового запаха было не вздохнуть, а в дверь постучали – она знала, что это за ней.
Как все было на самом деле и она ли на том знаменитом портрете с цветами – неизвестно. Только в 1675 году Катарину Пальдауф – жену эконома замка Ригерсбург – арестовали по доносу. Ведьма она, говорила подружка Катарины, булочница. Насылает на окрестные поля град и дождь, изничтожает урожай – а потом пляшет на шабаше. Ей вторила деревенская портниха – она видела Катарину у замкового колодца, ночью, с трупиком новорожденного. Ребеночка Пальдауф-де убила и кинула в воду, чтобы скрыть грех.
villlkaВесной она начинала стучать по батареям. Гулкий вой падал вниз, по этажам, странно аккомпанируя капели. Когда становилось теплее, распахивала окна и долго, хрипло кричала вдаль – так, что крик долетал до соседнего дома и магазина, называемого «стекляшка»:
- Наворовался, полковник Воропаев! Уу, гнида паршивая! Продал, продал Родину, продажная душа. Наворовался-я-я!
Иногда она принималась жалостливо выкрикивать:
- Воон солдатики идут – без рук, без ног. А ты предал их, предал, Воропаев!
Полковник – в отставке – приличный человек в костюме, стыдливо улыбался соседям, которые узнавали его, придерживал вежливо громкую железную дверь подъезда. Сумасшедшая с десятого этажа была его крестом, его Москвой. Она весной вламывалась в зимнюю тишину, ломала корку снега, подтаявшую на горячем солнце, оглушала звуками и ослепительным светом.
Моя московская весна рвалась на лоскуты между школой и поликлиникой – делать уколы, против аллергии на пыльцу – и все равно была чудо как хороша. Холодными тенями во дворе, через которые нужно было быстро-быстро перебегать на солнечную сторону, к качелям, цветами-салютиками вдоль всего дома, шапками черемухи в детском городке, в которые можно было окунуть все лицо, чтобы задохнуться от сумасшедшего аромата и поливальными машинами, превращающими пыльные улицы в строчки из песни «Москва майская». Лето было другим – там уже дача, троллейбусы до Площади трех вокзалов (каждый раз прилипала подколенками к дермантиновым сиденьям – будто навсегда, а не до конечной), бочки с краниками во дворах, из них пенился квас с изюмом, полная, летняя жизнь, до арбузов и такси от вокзала – мимо притихших теплых дворов, задумавшихся о подступающей осени.
 | You are viewing villlka's journal Log in Create a LiveJournal Account Learn more |