Карлсплац

«Что за непотребный балаган», - сказал Иосиф Второй и поморщился. А может и не сказал - но особым указом в 1772-м запретил «Братьям смерти» появляться у мест казни. Потому что накануне Бенедикт Лaхнер устроил под виселицей настоящее шоу - а «Братство смерти» добавило ему мрачной зрелищности.

Бенедикт Лaхнер был вообще-то просто обаятельным мошенником и вором - с детства подрабатывал контрабандой табака, однажды попался и уже не выбирался из бесконечных отсидок. Его арестовывали, он сбегал, расширял бизнес - сначала воровал по-мелкому, потом сошелся с конокрадами, вдохновился их ремеслом, и, конечно, попался на краже лошадей. На этот раз его приговорили к смертной казни, потом заменили ее восемью годами исправительных работ в румынском Араде. Оттуда он снова и снова бежал, на свободе вдохновенно воровал, пока одна из венских краж в конце-концов не привела его на виселицу у Каринтийских ворот.
Collapse )

(no subject)

Австрия и Люксембург сняли «Анжело», про легендарного Анжело Солимана.
Вышло что-то скорее социальное, чем похожее на историческую драму, если верить рецензиям. А, наверное, жаль - его жизнь и смерть полны лихими драматургическими поворотами и сюрреалистическими деталями.

Его мальчиком вывозят из Нигерии, продают в рабство и он кочует из страны в страну, переходит из рук в руки. Сначала присматривает за верблюдами у одного из работорговцев, потом попадает к австрийцам. Генерал Лобковиц — граф Лихтенштейн — император - такая у него получилась карьера. Игнац фон Борн, Моцарт, австрийская императорская семья - Солиман становится своим в кругах венской аристократии, одной из важных фигур австрийского Просвещения и настоящей звездой в Вене. Его принимают в масонскую ложу «К истинному согласию», он приобретает невероятное для его положения влияние при дворе, покупает собственный дом, женится и становится почти свободным человеком. Это если говорить о жизни. А если о смерти - то Солиман умрет прямо на венской улице от апоплексического удара и Габсбурги превратят его в музейный экспонат.

Collapse )

(no subject)

Если хочется справедливости или яйцо всмятку с видом на Парламент - это сюда. Венский Дворец юстиции - фетиш архитектурных фотографов. Сначала придется пройти через охрану, сдать все, что отберут, и только потом оказываешься в огромном атриуме, перед легендарной лестницей, которую не сфотографировал только ленивый.
В 1927-м, во время июльских протестов, Дворец жгли и выбрасывали из окон мебель и документы. Здесь закончилась Первая Австрийская республика - еще несколько лет понадобилось для ее окончательной смерти, но агония началась тут, перед глазами каменной Юстиции.

На крыше Дворца пьют кофе и завтракают - в кафетерии юристов. Правда, в самый первый раз не до еды, потому что привыкаешь к умопомрачительной панораме Вены - здесь кажется, что ты паришь над музеями-близнецами, садами вокруг Хофбурга, над Пратером и Обетной церковью и легко сможешь долететь до холмов Каленберга.

(no subject)

Белые совы - подвязки, каблуки - манерно курят тонкие сигареты с длинным мундштуком, от Царицы ночи не убежать, потому что паучиха, Папагено - это Бастер Китон в канареечном костюме, а Зарастро галопирует на индийских слонах: Барри Коски с детства терпеть не мог «Волшебную флейту», она казалась ему зубодробительно скучной. Ну и сделал так нескучно, что его Моцарт с 2012-го - культ и хит. Такого, как он и театральная группа «1927», с «Флейтой» не делал никто: вместо декораций белый экран, на него проецируется бешеная по потоку креатива анимация Пола Бэррита (Моцарту б понравилось), диалоги Шиканедера превратились в титры немого кино под фортепианную музыку Моцарта, либретто сокращено так, что смотришь как приключенческий фильм. От сцены страшно оторваться хотя бы на секунду - вдруг чего-то пропустишь. Как в детстве, когда поворачиваешь трубку калейдоскопа и невыносимо волшебное складывается из пестрых стекол, такое, что забываешь дышать.

Seegasse, 9

Они говорят - здесь похоронен Диего де Агилар. Но это, конечно, неправда. Диего де Агилар бежал из Вены в Лондон с деньгами и четырнадцатью детьми, когда испанская инквизиция потребовала его выдать. Там и умер.

Но легенду не истребить, Вена ее присвоила и закопала на старейшем еврейском кладбище в девятом районе. Потому что Диего де Агилар еще при жизни превратился в ходячий миф, а к 19-му веку совсем уже стало невозможно отличить правду от вымысла во всем этом: красавец-инквизитор пытает черноглазых иудеек, не зная, что никакой он не Диего де Агилар, а Мойше Перейра, и что одна из них - его сестра. Пытает, пока в ноги ему не бросается родная мать и не рассказывает всю правду. Потом тоже в жанре бульварного романа: сестры ему не спасти и он рвет с католической церковью, бежит с матерью из Испании через Амстердам в Вену. Тут становится табачным магнатом и финансовым советником Габсбургов, получает титул барона, спонсирует расширение Шенбрунна и спасает иудеев по всей империи. А когда через много лет испанская инквизиция требует его выдачи, бежит снова - теперь из Вены в Лондон, заручившись помощью турецкого султана.
Де Агилар - и вымышленный, и взаправдашний - просился в роман. И романы о нем писали, до начала двадцатого века, окончательно все запутав: исторического о бароне осталось куда меньше литературного.

Осень и кладбище - неразлучная венская парочка. Особенно здесь - к могилам на Зеегассе можно пройти только через дом престарелых. Седые венцы в инвалидных колясках греются на осеннем солнце и смотрят на надгробья, растущие на лужайке у их подъезда словно причудливые цветы. На то, что осталось от финансовых гениев прошлого, Самсона Вертхаймера и Самуэля Оппенгеймера. Без их денег Леопольд Первый не потянул бы Войну за испанское наследство, а Евгений Савойский не одолел бы турок.

Но это уже и неважно, они все теперь просто песчаник, как и говорящая рыба у одного из надгробий. Она жадно хватает каменным ртом октябрьский воздух и готовится пережить всех в этом городе.


(no subject)

У поворотного круга Театра ан дер Вин (восемь метров под сцену, пара этажей по железной гулкой лестнице) оказываешься в брюхе огромной машины, совсем не театральной. Мощные рельсы, огромные колеса - как у старых локомотивов, бетонные стены, бесконечные перегородки и заговорщицки подмигивающие лампочки запасных выходов и тайных дверей. Никакого тебе Бетховена, который жил наверху, никакого Шиканедера и Вагнера, только краны, лебедки и железо. И где-то рядом под землей - ручей, собственность реки Вена. Вместо оперы.