Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

лытдыбр, театр

"Театер ин дер Йозефштадт" - этакий заповедник состоятельных горожан "с традициями". Это и хорошо, и плохо одновременно. Вообще, в венских театрах, в общем-то, иерархия и кастовость. Фолькстеатр, к примеру, - попроще, и репертуаром, и публикой. А тут умеют еще прилично одеваться на спектакль - без джинсов и подобного - это с одной стороны. У актеров школа и дикция - в отличие от того же Фолькстеатра, где во рту каша и разобрать что-то затруднительно. Когда ты плохо слышишь, такие мелочи становятся решающими при выборе театра. С другой стороны - тут царит венский бюргерский снобизм, его ощущаешь кожей. Особенно если со спектаклем, по мнению публики, что-то не так. Венский зритель "Театра ин дер Йозефштадт" считает, что актеры ему должны. Что, поскольку сюда, пить в паузах шампанское за высокими столиками, ходили еще папа с мамой семьдесят лет назад, этот театр их. И это обязывает - театр, не зрителя.
От театра ждут даже не уровня - хотя и его тоже - а, чтоб, к примеру, не было очень уж смело. Не было очень уж глубоко. Не было очень уж легковесно. В чем-то чтоб было предсказуемо, в основном, в базовом - как предсказуемо то, что в конце ноября откроются в Вене рождественские базарчики и снова станут разливать пунш.
Театр для венского бюргера старой традиции - это не место, где можно раздвинуть собственные горизонты, нет, это место, где подтверждается стабильность и надежность его маленького мирка.
Поэтому когда пару недель назад мы были на "Долгий день уходит в ночь" Юджина О'Нила, то впервые столкнулись с конфронтацией театра и зрителя. Наверное, это мало где возможно - в "Театре ин дер Йозефштадт" это норма, как нам сказали.
Зрителям не показалась чрезмерная депрессивность пьесы и постановки, глубина, которая разрывает в смотрящем собственную бездну и пустоту где-то внутри. И поэтому старушки в букольках и старички с палочками, вроде бы прилично одетые, совершенно неприлично и даже демонстративно - с грохотом (чтоб на сцене заметили их детское "убирай свои игрушки") - вставали, шелестя, пробирались к проходу и выходили, стуча палками по полу. Один за другим. А в конце почти никто не хлопал, хотя играли актеры потрясающе.
Как сказал встреченный у гардероба знакомый-австриец, "мы слишком депрессивны и сами, чтобы с удовольствием смотреть депрессивные пьесы". Правда, не очень понятно, зачем все-таки все купили билеты - именно эта пьеса О'Нила не считается особенно жизнерадостной. Видимо, купились на Нобелевскую премию - любовь к статусу затмила все, как это частенько тут бывает.

А вот позавчера спектакль прошел совсем иначе. "Иона Габриеля Боркмана" Генрика Ибсена тоже комедией не назовешь, но сыграно было "в рамках", поэтому публика аплодировала стоя. Это вообще интересно. Когда мастодонты австрийского театра вроде Гельмута Лонера или Гериберта Сассе играют ожидаемо - в чем-то даже на собственных штампах - мастеровито, но без невыносимого блеска, это хорошо. Это по-бюргерски. И горит огнями и багряными шарами огромная рождественская ёлка в фойе, где на столиках приготовлено шампанское для антракта, как семьдесят лет назад, как у мамы с папой, а помнишь, а знаешь... И подмигивают с потолка барочные лица, лепнина струится по стенам - стабильность, стабильность. И пусть это неправда, пусть, как у О'Нила, все всего лишь декорация - но боже мой, как уютно жить в декорациях и как страшно вырваться туда, в долгий день, переходящий в ночь.

Collapse )

Винная осень

- Давайте определимся, - сказал Э., - вы хотите тур по хойригерам, чтобы посмотреть на разные, или просто уютно посидеть с видом на Вену и хорошо поесть?
- Уютно посидеть, - разом сказали мы.
- Тогда пошли к Кристл, - решил Э. так, словно эта неведомая Кристл была его двоюродной бабушкой. Или тетей.

Без Э., коренного венца в бог знает каком поколении, выросшего на Старом Дунае, мы бы сюда точно не добрались. Человека, решившего посетить в Вене знаменитые хойригеры - винные ресторанчики-погребки, где разливают вино из собственных виноградников - сразу же в свои сети ловит раскрученный среди туристов и просто приезжих Гринцинг и потом уже не вырвешься. А до Штаммерсдорфа - муторно добираться без машины, а с машиной сюда только дурак поедет: как же тогда перепробовать все?

Осень в Вене - это, без сомнения, вино. Мост, штаубигер, штурм, молодое вино и вино прошлого урожая - вот она, настоящая религия коренного венца. И, конечно, еда - к вину полагается домашняя кухня, старинные венские рецепты, персики с деревьев, растущих прямо на винограднике и штрудели, испеченные так, как пекла еще бабушка. Э. как всякий венец знает в еде толк - год его дробится кулинарными праздниками, зарубками, без которых жизнь не жизнь: дичь, рыбные недели, гусь Святого Мартина, рождественская утка, недели под знаком свежей спаржи и клубники, нет им числа, дням, которые равны для него государственным праздникам. Меж ними надо успеть похудеть, потому что несколько порций жареного гуся даром не проходят. Худеть трудно - поэтому Э., вздыхая, смотрит на свой живот и рассказывает, какой буфет там, куда мы идем.
Collapse )

мартовский лытдыбр

Любите ли вы десятый район так, как люблю его я?
Пролетарский, бесшабашный, безбашенный и самый густонаселенный - как шутят австрийцы, третий по количеству населения город Австрии. Район с самыми элегантными трубочистами и красавцами-мусорщиками.
Торговки на рынках десятого особено горласты ("Рядискааа из Бургенланда! Кому рядисочкуу!"), районные забегаловки гуще прокурены ("там, где я - зона для курящих!"), а водители местных автобусов, поддаваясь всеобщему настроению, здороваются и ждут опаздывающих, бегущих изо всех сил. Все через край, всюду жизнь - сочная, настоящая, без грамма снобизма и австрийского равнодушия, который в Вене умеют сервировать как дорогой деликатес.

Десятый прорастает домами всюду, заселяет самое абсурдное - он толпится, галдит и хочет жить. Неважно где. У Пряхи на кресте - здесь раньше вешали, с видом на Евангелическое кладбище и в бывшей сахарной фабрике. Только тут можно заселить дом, одна стена которого упирается в крематорий, лоджии выходят на площадку, где сортируют мусор всего района, а мимо окон текут машины.
Он непременно сам начинает с тобой разговор  - на остановке автобуса, в магазинной очереди ("Эх, а раньше в этой "Билле" настоящий клуб по интересам был - вы б видели!") и в кабачке на углу ("Гуляш папаши Мюллера - берите, не пожалеете, уже столько лет и все настоящее объедение...")

Здесь, как только разгуляется апрельское солнце - совсем скоро - снова замесят лучшее в Вене мороженое. На Ройманнплац, рядом с салоном, скамейки облепят дети всех расцветок - утром, кряжистые старики и старухи в платках и без - днем и парочки - гулким вечером. Розовое кружево цветущих яблонь, они тут отливают сочным бордо, и молодые листья каштанов можно спутать тогда с бесчисленными земляничными, фисташковыми и вишневыми шариками - очередь толкается, а девушки в остроконечных шапочках еле успевают черпать застывшую ягодную пену и раскладывать ее в сахарные конусы да в начищенные металлические креманки, в которых отражается весеннее солнце, афишные тумбы на площади и гипсовые завитушки огромных старинных наличников.

В десятом уживается несовместимое. Пролетарские кабачки с бочковым пивом и игральными автоматами и один из лучших гольф-клубов в городе - ровно подстриженная трава, ухоженные загорелые игроки в белых брюках, клюшки пускают солнечных зайцев в проезжающие рядом грузовики и отпугивают собачников, которые сбегаются  к пруду на Винерберг. Тут же  - рыбалка, купание и воздушные змеи, парящие над отцветшими одуванчиками. Рестораны на крыше небоскреба, огромные кинозалы в подвалах, фабрики-хлебопекарни - утром аромат свежих булочек и кофе оккупирует улицы, толстые баклажаны и густокрасные гранаты на фруктовых развалах у турецких магазинчиков, переполненные мальчиками-сербами с набриолиненными челками интернет-кафе и термальные бассейны со светомузыкой - все это десятый.
А надоест все - он услужливо подвезет к просторным воротам Центрального. Мол, давай, компания тут хорошая - Бетховен, Брамс, Торберг да Краус.